Гегельянцы против Гегеля: как школа философа пережила первые бури

Пока жив великий учитель, вокруг него обычно царит относительное согласие: с ним спорят, но не друг с другом. Когда Гегеля не стало, ученики оказались перед вопросом, что делать с его наследством, и школа начала расходиться по разным лагерям. В этой статье мы проследим, как это происходило и кто участвовал в споре.

Раннюю историю гегельянства по тому, что волновало современников сильнее всего, делят на три периода:

  1. полемика при жизни Гегеля (1816–1831);
  2. споры о религии (1831–1839);
  3. политические дебаты (1840–1844).

Разумеется, обсуждались все проблемы сразу: просто в каждый период на первый план выходила какая-то одна.

Гегель при жизни: учитель, которого критиковали со всех сторон (1816–1831)

Пока Гегель был жив, в центре споров стоял он сам. Внутри школы полемики ещё не было: были возражения против его системы с разных сторон. Их выдвигали спекулятивные теисты; Иоганн Гербарт, известный исследователь философии духа, и его последователи; ученики Фридриха Шеллинга, объективного и эстетического идеалиста, и Фридриха Шлейермахера, одного из основополагающих мыслителей современного богословия.

Содержательная история школы начинается с позднего берлинского периода преподавания Гегеля и с выхода его книги «Философия права» (1821). Гербарт, рецензируя её, упрекнул автора в смешении монизма рационалиста Бенедикта Спинозы с трансцендентализмом Иммануила Канта, исследовавшего условия возможности познания вообще. Были и критики, которые натравливали на Гегеля либеральную прессу: во введении к «Философии права» он резко высказался о Якобе Фризе, неокантианце, склонном объяснять всё через психологию.

Что же сам Гегель думал о соотношении веры и разума? Ответ на этот вопрос он дал в предисловии к книге одного из своих первых учеников, Германа Хинрихса (1822), и предисловие произвело заметное впечатление. По Гегелю, вера и разум совпадают по содержанию и различаются по форме: у веры эта форма — представление, у разума — понятие.

Журнал, критики и верные ученики

Особенно важны восемь статей Гегеля в «Ежегодниках научной критики» (основаны в 1827 году) — журнале гегельянского правого крыла. В одной из них Гегель неожиданно тепло отозвался о тезисе, что философия совместима с евангельской ортодоксией; в другой косвенно ответил на доводы Гербарта.

Среди критиков выделялись спекулятивные теисты — Христиан Вайсе из Лейпцига и Иммануил Фихте, сын более знаменитого Иоганна Фихте. Они упрекали Гегеля в панлогизме (попытке всё объяснить логикой) и предлагали объединить мысль и опыт в понятии свободного Бога-Творца. Среди самых верных учеников были Герман Хинрихс, сотрудник Гегеля, и Карл Розенкранц. Они защищали гегелевское решение проблемы веры и разума и тем самым, как сказано в источнике, отстаивали свободную разумность религии.

Споры о религии (1831–1839)

После смерти Гегеля тон полемики стал резким и ожесточённым. Но в Германии времён Реставрации политическим дискуссиям не давали развернуться, и спор переместился в область религии: речь шла о бессмертии, христологии и богословии в целом.

Бессмертие и обвинение в пантеизме

Задолго до смерти учителя молодой Людвиг Фейербах, будущий пионер натуралистического гуманизма, выпустил книгу «Мысли о смерти и бессмертии» (1830). С гегельянской точки зрения, утверждал он, смерть необходима, чтобы человек перешёл от конечного к бесконечному, а значит, это его преимущество, предпочтительное перед эмпирическим личным выживанием. Работа сочли подтверждением обвинения в пантеизме, которое ортодоксальные противники выдвигали против системы Гегеля. Когда вышли два тома Иоганна Фридриха Рихтера, пантеиста и критика религии, ученики Гегеля вмешались и, пустив в ход немало диалектических ухищрений, попытались примирить гегелевские положения с традиционным учением о бессмертии.

Штраус и «Жизнь Иисуса»: школа делится на правых, центр и левых

Расстановку сил, которую дебаты о бессмертии выразить не смогли, быстро обнажила книга Давида Фридриха Штрауса «Жизнь Иисуса, критически обработанная» (1835–1836). Штраус, библейский толкователь и радикальный богослов, поставил вопрос о природе Христа на уровне, достигнутом библейской критикой: христология перестала быть делом конфессиональной догмы и превратилась в задачу толкования и оценки евангельских источников и их места в историческом развитии цивилизации. Узкофилологический взгляд он преодолел реконструкцией в духе философии истории, странным образом напоминавшей молодого Гегеля.

Главный тезис книги: евангельский рассказ переплетён с мифами, созданными не отдельными людьми, а коллективным поэтическим творчеством первой христианской общины. Эти мифы возникли отчасти из мессианских ожиданий, отчасти из памяти об историческом Иисусе, отчасти из преображения реальных событий. Их цель — показать, что философия и религия совпадают по содержанию, и в образной, как в притчах, форме выразить единую истину: Субстанция есть единство божественной и человеческой природы, которое символизировал Христос и которое осуществляется в духе всего человечества.

Книга вызвала бурную реакцию. В «Полемических сочинениях» (1837–1838) Штраус ответил критикам и предложил образ гегелевской школы, расколотой, как французский парламент, на правых (Гёшель и другие), центр (Розенкранц) и левых (сам Штраус). Откликнулись правые, центр и Бруно Бауэр, философ, историк и библейский критик. С антигегельянской стороны выступил Вайсе в книге «Евангельская история» (1838): согласившись со Штраусом, что евангельскую историю необходимо рационализировать, он предложил спекулятивное прочтение образа Христа как воплощения Логоса (Мысли-Слова) — в противовес мистическим и пантеистическим взглядам.

«Галлеские ежегодники» и Фейербах против Гегеля

Тем временем Бауэр сместился влево: он вступил в полемику с ортодоксом Эрнстом Генгстенбергом, ярым обвинителем гегельянцев, и издал «Критику истории откровения» (1838). В том же 1838 году появился первый журнал левых — «Галлеские ежегодники немецкой науки и искусства» под редакцией философа-активиста Арнольда Руге и Т. Эхтермейера. Поначалу тон был умеренным, и гегельянцы центра и правого крыла тоже печатали там статьи. Но в июне журнал повернул в демократически-либеральную сторону: Руге ударил по обвинителю младогегельянцев, а Фейербах атаковал прежних гегельянцев.

Гегельянство, говорил Фейербах, венчает спекулятивную философию, но не доказывает собственной истины: противопоставление чувственной реальности и умственного понятия содержит неразрешимое противоречие. Поэтому диалектика оказывается «монологом с самой собой», лишённым подлинного посредничества с миром, а гегелевская философия — «рациональной мистикой». Нужно вернуться к природе, которая как объективный разум должна стать принципом философии и искусства. Редакторы журнала также подробно разобрали современную культуру: в одной из статей романтизм был изображён как движение, выродившееся в реакционную позицию, а дух реформ и либерального, но лояльного прусского государства — возвеличен.

Шеллинг: взять за основу саму реальность

В вопросах логики и метафизики после нескольких полемических обменов внимание философов привлёк внезапный публицистический подъём Шеллинга, возобновившего антигегельянскую критику. Он указывал, что невозможно построить состоятельную философию на чистом понятии, взятом как отправная точка и наделённом самостоятельным движением: такая философия страдает от предпосылок того, что как раз нужно доказать, и от гипостазирования (превращения идеи в самостоятельную сущность). Шеллинг предлагал сделать субъектом развития саму реальность и постигать её «живым созерцанием». Принимая «негативную философию» (такую, как рационализм и философия Гегеля), которая указывает условия, без которых нельзя мыслить, нужно дополнить её «позитивной философией»: она описывает условия, при которых возможны мысль и реальность, и исходит из существования свободного Бога-Творца.

Атеизм и политический радикализм (1840–1844)

Следующие годы стали одними из самых напряжённых в культурной жизни Европы Нового времени.

Критика гегелевской логики

Важный удар по гегелевской логике нанёс классический философ и филолог Фридрих Адольф Тренделенбург, отталкивавшийся от идей Аристотеля, в «Логических исследованиях» (1840). По Гегелю, переход от бытия к ничто и к становлению можно принять за чистое начало логики, «без предпосылок». Тренделенбург возразил: этот переход на самом деле тайно опирается на эмпирическое движение. Без него нельзя оправдать ни переход от бытия к ничто и обратно, ни признание становления «истиной» этой первичной оппозиции понятий.

Второе возражение: Гегель смешал два разных вида противоположности. Один — логическое противоречие А и не-А, простое повторение первого члена со знаком минус; из него не может вырасти никакого конкретного движения. Другой — реальная противоположность А и Б, где второй член конкретен, его нельзя вывести из первого, и его нужно брать из опыта. Получается, считал Тренделенбург, что вся система построена на произвольной диалектике: реальные противоположности Гегель выдал за абстрактные противоречия, будто бы существующие по логической необходимости.

Шеллинг тем временем продолжал читать свою «позитивную философию» — философию мифологии и откровения, то есть личного Бога. Именно она стала мишенью для всей критики слева и заметно повлияла на спекулятивных теистов. Центр же после критики Тренделенбурга стал ориентироваться на будущие реформы гегельянства.

Кьеркегор: «скачок веры» против диалектического примирения

Среди слушателей Шеллинга был Сёрен Кьеркегор, будущий один из отцов-основателей экзистенциализма. Его религиозный индивидуализм — самый ранний крупный результат распространения гегельянства за пределами Германии. Во всех своих работах, и прежде всего в «Философских крохах» (1844) и «Заключительном ненаучном постскриптуме» (1846), он вёл неутихающую полемику с Гегелем.

Кьеркегору казалось, что Гегелем движет дух гармоничного диалектического примирения всех противоположностей и что он навязывает подлинным антиномиям жизни универсальные панлогические решения. Эти антиномии, по Кьеркегору, коренятся в положении отдельного человека. Он всё время тянется преодолеть свои экзистенциальные границы, растворяясь в Боге, и всё время отброшен назад к самому себе, потому что такое отношение несоизмеримо. Спасение для него возможно только через парадоксальное переворачивание рациональных ценностей спекулятивной философии и через «скачок веры» в распятого Христа.

Утверждение Кьеркегора, что круг проблем, определяющих положение человека как существующего, невозможно свести ни к чему другому, лежит у самых корней экзистенциализма. Оно определило и то, как это течение мысли относилось к гегельянству на протяжении всей последующей истории. Есть и любопытный штрих: идеи Кьеркегора, как и идеи Штрауса, — причём сам он этого не знал — оказались созвучны темам религиозной мысли молодого Гегеля. Об этих темах узнали позже, когда исследователи получили доступ к юношеским текстам философа.

Куно Фишер и реформа внутри школы

Центр школы в это время ориентировался на реформы гегелевской системы в логике и историографии. Это отразилось в появлении Куно Фишера, одного из самых значительных историков философии. В основной триаде диалектики, как её видел Фишер, бытие и ничто неодинаково статичны и не нейтрализуют друг друга. Реальное движение не нужно вмешивать в их отношения, потому что бытие здесь — это бытие мысли, а мысль о ничто обладает динамическим избытком, который проявляется в моменте становления. Отвечая на этот взгляд, зарождавшееся в Европе неогегельянство нашло для себя часть мотивов.

Теологический радикализм

В 1840 году политическая обстановка в Германии изменилась: на престол вступил молодой Фридрих Вильгельм IV. Его министр начал подавлять либеральную прессу и вызвал в Берлин двух противников гегельянства — Шеллинга и консервативного юриста Ф. Ю. Шталя, упрямого критика Гегеля. Но движение эти меры не ослабили, а радикализировали.

Штраус в «Христианском вероучении» (1840–1841) вновь противопоставил философский пантеизм религиозному теизму как средство воссоединить конечное и бесконечное. А Фейербах в главной своей книге «Сущность христианства» (1841) создал философскую антропологию. Человечество, писал он, должно вернуть себе свою сущность, которую оно отчуждало от себя, воплотив её в идее Бога. Сущность человека — разум, воля и любовь; эти три способности образуют сознание человеческого рода как знание о бесконечности, которую человек должен вновь обрести.

Поэтому богословские положения, по Фейербаху, надо перевернуть: они выражают ложное овеществление всеобщности человека в Боге, а совершено оно было через индивидуальное сознание в его стремлении преодолеть собственные границы. Христианские таинства он истолковал как символы отчуждения человеческих свойств, возведённых в ранг божественных атрибутов, и критиковал противоречия богословия — в понятиях Бога, Троицы, таинств и веры. Возвращение человеку его сущности из религиозного отчуждения завершается в «новой религии» человечества, высший принцип которой гласит: «человек человеку — Бог».

К этому же времени относятся главные критические работы Бруно Бауэра об Евангелии от Иоанна (1840) и синоптических евангелиях (1841–1842). В отличие от пантеистической и мистифицирующей Субстанции Штрауса, Бауэр считал евангелия не бессознательным созданием первой общины, а продуктом самосознания Духа на определённой стадии его развития. Затем последовали две его работы, посвящённые самому Гегелю. Притворяясь ортодоксом, будто бы обвиняющим Гегеля в атеизме и радикализме, Бауэр в форме пародии отстаивал то революционное прочтение Гегеля, которое стало привычным для гегелевских левых.

Социально-политический радикализм

В 1841–1843 годах правительственные репрессии стали всё более жёсткими: Бауэра отстранили от преподавания, Фейербах даже не пытался преподавать, а Руге предписали издавать «Галлеские ежегодники» в Пруссии, а не в Лейпциге. (Он перенёс издание в Дрезден и переименовал его в «Немецкие ежегодники».) Здесь вышла одна из главных работ Руге — «Гегелевская философия права и политика нашего времени» (1842). Руге обрушился на политический консерватизм Гегеля: по его мысли, созерцательный разум сводится к принятию существующего положения вещей, исключает любые попытки изменить реальность и объявляет прусское государство образцом идеального государства. Журнал Руге закрыли в начале 1843 года, но в марте он выпустил в Швейцарии сборник «Анекдота к новейшей немецкой философии и публицистике» со статьями Бауэра, Руге, Маркса, Фейербаха и других.

Статья Фейербаха развивала мысль, что метод спекулятивной философии, высшей формы теологии, состоит в перевороте субъекта и предиката: абстрактное превращается в субстанцию, а конкретные определения — в её атрибуты, «логические акциденции» гипостазированных абстракций. Обратный переворот спекулятивных положений, считал он, ведёт к философскому возвращению человеческой сущности, а философия будущего добьётся господства через отрицание гегелевской философии. Так он и назвал свою следующую книгу: «Основные положения философии будущего» (1843). На место непосредственного гегелевского Абсолюта нужно поставить непосредственно существующего индивида — телесного, чувственного и разумного. Вернуть себя человек сможет тогда, когда его потребность выйти за собственные пределы найдёт удовлетворение в другом человеке и во всём человеческом роде: «человек есть мера разума».

Раскол левого лагеря

Тем временем в левом крыле назревал раскол.

  • «Свободные» берлинцы — сначала молодой Фридрих Энгельс (позже теоретик Маркса), радикальный анархист Макс Штирнер и братья Бауэры. Считая себя верными Гегелю, они развивали философию самосознания (в субъективном и сверхиндивидуалистическом смысле), стремясь рассматривать социальные и исторические проблемы с аристократической интеллектуальной отстранённостью.
  • Группа Руге, публициста Мозеса Гесса, учёного поэта Генриха Гейне и Маркса. Они находились под влиянием Фейербаха, направили радикализм в русло опыта, углублённого классическим Просвещением, и приняли зарождавшийся социализм. Критику политических, культурных и философских условий времени они распространили и на Гегеля.

Самым известным плодом первого направления стала книга Штирнера «Единственный и его собственность» (1845), где можно различить основной тезис индивидуалистического анархизма. Единственная реальность, по Штирнеру, — отдельный человек. Он должен восставать против любой попытки власти или общественной организации навязать ему чужое дело, видеть в себе центр абсолютно свободной инициативы и освобождаться от всех идей-ценностей, навязанных традицией.

Маркс: из кризиса гегельянства — в революцию

В 1840–1844 годах появилась фигура несравнимо более показательная для кризиса немецкого гегельянства, чем все названные: Карл Маркс. Ему предстояло направить опыт этого кризиса к революции мирового исторического масштаба.

Гегеля Маркс изучал ещё студентом в Берлине. Первым результатом стала его докторская диссертация вместе с очень важными подготовительными заметками: в них он попытался оригинально применить гегелевский метод к проблеме великих кризисов в истории философии. Поначалу друг Бауэра, Маркс всё же держался демократического крыла левых. В 1843 году он завершил важное критическое исследование гегелевской «Философии права», упрекнув Гегеля в том, что тот возвёл современное ему прусское государство в ранг идеального. Такое абсолютизирование, по Марксу, позволяло сделать широкие критические обобщения об идеалистическом приёме гипостазирования Идеи, из которой (как аллегорические производные) выводились конкретные политические и социальные определения — семья, сословия, государственные власти.

Маркс ещё не был коммунистом, но в «Критике гегелевского государственного права» (1843) он разобрал ошибочное отношение между обществом и государством, заложенное у Гегеля. Это вело его от критики современного государства к критике современного общества и его отчуждения.

Напомним: понятие отчуждения предложил и сам Гегель. Он описывал диалектику как движение Абсолюта, определяемое тем, что тот отчуждает себя и вновь обретает (преодолевая самоотрицание). Уже в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» (изданы в 1932 году) Маркс сформулировал общую критику гегелевской диалектики. Он показал её априорный характер, который считал мистифицирующим и отчуждённым: Гегель, по его мнению, лишь освящал методом, перевёрнутым по отношению к реальным отношениям, отчуждение всех конкретных исторических и человеческих определений.

Затем Маркс обратился против бывших соратников слева: против Бауэра в «Святом семействе» (1845) и против Штирнера в «Немецкой идеологии» (1845–1846). Он критиковал их «идеологизм» — иллюзию, будто идеализм можно внести в революционный лагерь, раз уж именно идеи делают историю.

Что движет историей: идеи или производство?

Здесь спор гегельянцев выходит на главный вопрос: как объяснять развитие идей и истории. Для Гегеля двигателем был Абсолют, развивающийся как Дух. Его наследники поняли это по-разному. Бауэр видел в евангелиях продукт самосознания Духа на определённой ступени его развития. Штраус объяснял происхождение евангельских мифов коллективным творчеством первой христианской общины. Фейербах искал разгадку религии в отчуждении человеческой сущности. Маркс же противопоставил идеализму исторический материализм.

Его суть — убеждение, что базис, состоящий из производственных отношений, экономических и социальных, обусловливает надстройку из политических, юридических и культурных институтов. Обмен между этими сферами внутри целостности исторической эпохи должен быть направлен на преодоление их противоречий. Этот материализм уже не принадлежит гегельянству, но остался связан с ним непрекращающейся полемикой и пересекающимися проблемами на протяжении всей последующей истории движения.

Рядом с Марксом нужно упомянуть и его соратника Фридриха Энгельса. Он был теснее, чем Маркс, связан с гегелевским пониманием диалектики, особенно в отношении диалектики природы.

Кто стал наследником Гегеля

Влияние гегельянства на последующих мыслителей оказалось двойным. С одной стороны, школа породила критиков, которые строили собственные учения в споре с Гегелем: Фейербах с его антропологией, Штирнер с индивидуалистическим анархизмом, Кьеркегор, давший начало экзистенциализму, Маркс с историческим материализмом. С другой — часть школы пыталась реформировать систему изнутри, прежде всего в логике и историографии, и этот путь вёл к неогегельянству. Об этом мы продолжим разговор в следующих материалах цикла.

Предыдущая часть: «Гегельянство: что это такое и как идеи Гегеля зажили своей жизнью»

Следующая часть: «Гегельянство после Гегеля: от заката в Германии до наследия XX века»

Оставьте ваш комментарий

*